Неточные совпадения
— Вот, я
приехал к тебе, — сказал Николай глухим голосом, ни на секунду не спуская глаз с лица
брата. — Я давно хотел, да всё нездоровилось. Теперь же я очень поправился, — говорил он, обтирая свою бороду большими худыми ладонями.
Сергей Иванович Кознышев хотел отдохнуть от умственной работы и, вместо того чтоб отправиться по обыкновению за границу,
приехал в конце мая в деревню
к брату.
Маша обещала писать Константину в случае нужды и уговаривать Николая Левина
приехать жить
к брату.
— Вот и я, — сказал князь. — Я жил за границей, читал газеты и, признаюсь, еще до Болгарских ужасов никак не понимал, почему все Русские так вдруг полюбили
братьев Славян, а я никакой
к ним любви не чувствую? Я очень огорчался, думал, что я урод или что так Карлсбад на меня действует. Но,
приехав сюда, я успокоился, я вижу, что и кроме меня есть люди, интересующиеся только Россией, а не
братьями Славянами. Вот и Константин.
Он
приехал теперь наслаждаться этою жизнию
к брату.
Весь день этот Анна провела дома, то есть у Облонских, и не принимала никого, так как уж некоторые из ее знакомых, успев узнать о ее прибытии,
приезжали в этот же день. Анна всё утро провела с Долли и с детьми. Она только послала записочку
к брату, чтоб он непременно обедал дома. «
Приезжай, Бог милостив», писала она.
Получив от лакея Сергея Ивановича адрес
брата, Левин тотчас же собрался ехать
к нему, но, обдумав, решил отложить свою поездку до вечера. Прежде всего, для того чтобы иметь душевное спокойствие, надо было решить то дело, для которого он
приехал в Москву. От
брата Левин поехал в присутствие Облонского и, узнав о Щербацких, поехал туда, где ему сказали, что он может застать Кити.
Брат же, на другой день
приехав утром
к Вронскому, сам спросил его о ней, и Алексей Вронский прямо сказал ему, что он смотрит на свою связь с Карениной как на брак; что он надеется устроить развод и тогда женится на ней, а до тех пор считает ее такою же своею женой, как и всякую другую жену, и просит его так передать матери и своей жене.
Вид
брата и близость смерти возобновили в душе Левина то чувство ужаса пред неразгаданностью и вместе близостью и неизбежностью смерти, которое охватило его в тот осенний вечер, когда
приехал к нему
брат.
Приехав с утренним поездом в Москву, Левин остановился у своего старшего
брата по матери Кознышева и, переодевшись, вошел
к нему в кабинет, намереваясь тотчас же рассказать ему, для чего он
приехал, и просить его совета; но
брат был не один.
— Хорошо-с. Правду сказать, — продолжал он со вздохом, — у купцов, например, то есть, нашему
брату лучше. У купцов нашему
брату оченно хорошо. Вот
к нам вечор
приехал купец из Венёва, — так мне его работник сказывал… Хорошо, неча сказать, хорошо.
— Слышите ли? — говорил голова с важною осанкою, оборотившись
к своим сопутникам, — комиссар сам своею особою
приедет к нашему
брату, то есть ко мне, на обед! О! — Тут голова поднял палец вверх и голову привел в такое положение, как будто бы она прислушивалась
к чему-нибудь. — Комиссар, слышите ли, комиссар
приедет ко мне обедать! Как думаешь, пан писарь, и ты, сват, это не совсем пустая честь! Не правда ли?
И вот этот-то страшный человек должен был
приехать к нам. С утра во всем доме было необыкновенное волнение: я никогда прежде не видал этого мифического «брата-врага», хотя и родился у него в доме, где жил мой отец после приезда из чужих краев; мне очень хотелось его посмотреть и в то же время я боялся — не знаю чего, но очень боялся.
Остаться у них я не мог; ко мне вечером хотели
приехать Фази и Шаллер, бывшие тогда в Берне; я обещал, если пробуду еще полдня, зайти
к Фогтам и, пригласивши меньшего
брата, юриста,
к себе ужинать, пошел домой. Звать старика так поздно и после такого дня я не счел возможным. Но около двенадцати часов гарсон, почтительно отворяя двери перед кем-то, возвестил нам: «Der Herr Professor Vogt», — я встал из-за стола и пошел
к нему навстречу.
Сенатор и мой отец ездили
к брату, которого не видали несколько лет, для переговоров и примирения, потом разнесся слух, что он
приедет к нам для окончания дела.
В день рождения Любочки, 13 декабря, еще перед обедом
приехали к нам княгиня Корнакова с дочерьми, Валахина с Сонечкой, Иленька Грап и два меньших
брата Ивиных.
— Вы
приехали как нельзя более кстати, — продолжал Ляховский, мотая головой, как фарфоровый китаец. — Вы, конечно, уже слышали, какой переполох устроил этот мальчик, ваш
брат… Да, да Я удивляюсь. Профессор Тидеман — такой прекрасный человек… Я имею о нем самые отличные рекомендации. Мы как раз кончили с Альфонсом Богданычем кой-какие счеты и теперь можем приступить прямо
к делу… Вот и Александр Павлыч здесь. Я, право, так рад, так рад вас видеть у себя, Сергей Александрыч… Мы сейчас же и займемся!..
— И я тоже немного понимаю, но знаете, у нашего
брата образуется этакий особенный нюх по части этих нитей… В самом деле, за каким чертом
приезжал сюда этот дядюшка? Потом, каким ветром занесло его
к Ляховскому, да еще вместе с Половодовым?.. Это, батенька, такая троица получается, что сам черт ногу переломит.
Это давеча всё у Ганечки было: я
приехала к его мамаше с визитом, в мое будущее семейство, а там его сестра крикнула мне в глаза: «Неужели эту бесстыжую отсюда не выгонят!» — а Ганечке,
брату, в лицо плюнула.
Он застал жену без языка. Так и не пришлось ему двух слов сказать. На похоронах он громко подпевал городецким дьячкам — скитницы не пожаловали петь
к Патапу Максимычу, очень уж сердилась на
брата мать Манефа, — и сама не поехала и другим не велела ездить. Все ее слов послушались, никто из сбирательниц не
приехал в Осиповку.
— Чудотворной-то нет у нас никакой, — тихо промолвил отец Тарасий, наклоняясь
к приезжему, чтобы не смущать напрасно
братию, не уходившую из храма.
— Надо потрудиться, Пахомушка, — говорил он ему, — объезжай святую
братию, повести, что в ночь на воскресенье будет раденье. В Коршунову прежде всего поезжай, позови матроса Семенушку, оттоль в Порошино заверни
к дьякону, потом
к Дмитрию Осипычу, а от него в город
к Кисловым поезжай. Постарайся
приехать к ним засветло, а утром пораньше поезжай в Княж-Хабаров монастырь за Софронушкой.
— Отправляйся же. Покров Божий над тобою!.. Молви конюху Панкратью, заложил бы тебе рыженькую в таратайку… Спеши, пожалуйста, Пахомушка. Завтра
к вечеру жду тебя. А о Софронушке не от меня проси, Марья Ивановна, мол,
приехала и очень, дескать, желает повидать его. Ее там уважают больше, чем нас с
братом; для нее отпустят наверно…
— Сейчас же убирайся отсюда, старая дура! Ветошка! Половая тряпка!.. Ваши приюты Магдалины-это хуже, чем тюрьма. Ваши секретари пользуются нами, как собаки падалью. Ваши отцы, мужья и
братья приходят
к нам, и мы заражаем их всякими болезнями… Нарочно!.. А они в свою очередь заражают вас. Ваши надзирательницы живут с кучерами, дворниками и городовыми, а нас сажают в карцер за то, что мы рассмеемся или пошутим между собою. И вот, если вы
приехали сюда, как в театр, то вы должны выслушать правду прямо в лицо.
— Прощайте покаместь… До свиданья, — сдвинув брови и отстраняясь от Алексея, сказала она. — Недели через две
приезжайте в Комаров…
К тому времени я от
брата ответ получу.
Только и встречала кой-кого у
брата в Казани, у Патапа Максимыча в Осиповке да у матушки Манефы, когда
приезжали к ней богатые, именитые «благодетели».
Марья Гавриловна согласилась. Когда
брат ее
приехал из Казани и стал уговаривать богатую сестру ехать
к нему на житье, она ему наотрез отказала. Обещалась, впрочем, летом побывать
к нему на короткое время в Казань.
— Непутный! — молвила Аксинья Захаровна, подавая
брату чашку лянсина. — Тоже чаю!.. Не в коня корм!.. Алексеюшка, — продолжала она, обращаясь
к Лохматому, — пригляди хоть ты за ним, голубчик, как гости-то
приедут… Не допускай ты его
к тому столу, не то ведь разом насвищется.
Вот мы нынче
приедем, — продолжал он рассуждать, прижимаясь
к краю повозки и боясь пошевелиться, чтобы не дать заметить
брату, что ему неловко, — и вдруг прямо на бастион: я с орудиями, а
брат с ротой, и вместе пойдем.
— Ну, вот мы и
приехали! — сказал старший
брат, когда они, подъехав
к Михайловской батарее, вышли из повозки. — Ежели нас пропустят на мосту, мы сейчас же пойдем в Николаевские казармы. Ты там останься до утра, а я пойду в полк — узнаю, где твоя батарея стоит, и завтра
приеду за тобой.
— Помню, как ты вдруг сразу в министры захотел, а потом в писатели. А как увидал, что
к высокому званию ведет длинная и трудная дорога, а для писателя нужен талант, так и назад. Много вашей
братьи приезжают сюда с высшими взглядами, а дела своего под носом не видят. Как понадобится бумагу написать — смотришь, и того… Я не про тебя говорю: ты доказал, что можешь заниматься, а со временем и быть чем-нибудь. Да скучно, долго ждать. Мы вдруг хотим; не удалось — и нос повесили.
—
Брат Александр пишет, что в половине сентября
приедет в город недели на две. Из письма Марго видно тоже, что она
приедет к этому времени. Тебе тут тоже есть от нее записочка.
— Пойдемте-ка, доброе дело. — Нет, постой; вот я и стар, да опрометчив; он слишком,
брат, богат, чтоб тебе первому идти
к нему! Я завтра ему скажу: захочет,
приедем с ним
к тебе. — Прощай, любезный спорщик. Прощайте.
Наконец и они
приехали. Феденька, как соскочил с телеги, прежде всего обратился
к Пашеньке с вопросом:"Ну, что, а слюняй твой где?"Петеньку же взял за голову и сряду три раза на ней показал, как следует ковырять масло. Но как ни спешил Сенечка, однако все-таки опоздал пятью минутами против младших
братьев, и Марья Петровна, в радостной суете, даже не заметила его приезда. Без шума подъехал он
к крыльцу, слез с перекладной, осыпал ямщика укоризнами и даже пригрозил отправить
к становому.
Приезжает он
к брату на именинный пирог, а стряпчий — братнин, тоись, стряпчий — и говорит ему: «Поздравьте, говорит, братца!
— Ни, ни! — возразил Еспер Иваныч, отрицательно мотнув головой, и потом грустным голосом прибавил: — Эх,
брат, Михайло Поликарпыч, погости: придет время, и
приехал бы в Новоселки, да уж не
к кому!
Виссарион ничего не знает, вдруг
к нему является полиция: «Пожалуйте деньги, а то не угодно ли в тюрьму!..» Тот, разумеется, ужасно этим обиделся, вышвырнул эти деньги, и теперь вот, как мы
приехали сюда, ни тот, ни другой
брат ее и не принимают.
— А что, господа, пока никто еще не
приехал, не сыграть ли нам в карты? — спросил Салов совершенно легким и непринужденным голосом, обращаясь
к братьям Захаревским.
Прокурор не ездил обыкновенно
к брату на эти вечера, но в настоящий вечер
приехал, потому что Виссарион, желая как можно более доставить удовольствия и развлечения гостям, выдумал пригласить
к себе приехавшего в город фокусника, а Иларион, как и многие умные люди, очень любил фокусы и смотрел на них с величайшим вниманием и любопытством.
— Ну вот, очень рад, — говорил тот, усаживаясь, наконец, на стул против Вихрова, — очень рад, что ты
приехал сюда
к нам цел и невредим; но, однако,
брат, похудел же ты и постарел! — прибавил он, всматриваясь в лицо Вихрова.
Общее впечатление главный управляющий произвел на своих будущих сослуживцев неблагоприятное. Не успел человек
приехать и сейчас
к делам бросился. «Погоди,
брат, упыхаешься, а новая метла только сначала чисто метет». Наружность тоже не понравилась, особенно правый глаз… Старик бухгалтер, когда начальство ушло, заявил, что «в царствии святых несть рыжих, а косых, а кривых и подавно».
— То есть не по-братски, а единственно в том смысле, что я
брат моей сестре, сударыня, и поверьте, сударыня, — зачастил он, опять побагровев, — что я не так необразован, как могу показаться с первого взгляда в вашей гостиной. Мы с сестрой ничто, сударыня, сравнительно с пышностию, которую здесь замечаем. Имея
к тому же клеветников. Но до репутации Лебядкин горд, сударыня, и… и… я
приехал отблагодарить… Вот деньги, сударыня!
— Еще бы он не был любезен! он знает, что у меня горло есть… а удивительное это, право, дело! — обратился он ко мне, — посмотришь на него — ну, человек, да и все тут! И говорить начнет — тоже целые потоки изливает: и складно, и грамматических ошибок нет! Только,
брат, бесцветность какая, пресность, благонамеренность!.. Ну, не могу я! так, знаешь, и подымаются руки, чтоб с лица земли его стереть… А женщинам нравиться может!.. Да я, впрочем, всегда спать ухожу, когда он
к нам
приезжает.
Иногда
к нам
приезжал и останавливался на день, на два мамин
брат, дядя Саша, акцизный чиновник из уезда. Перед обедом и ужином он всегда выпивал по очень большому стаканчику водки и просиживал в клубе за картами до поздней ночи. У него была светло-рыжая борода, отлогий лоб и про себя смеющиеся глаза; я чувствовал, что весь дух нашей семьи вызывал в нем юмористическое уважение и тайную насмешку. Про Бокля он откровенно выражался так...
— Много вашего
брата, таких голышей-торгашей
приезжает в Голландию, — грубо оборвал его комиссар, — но правительство совсем не желает иметь в стране разных таких бродяг без всяких средств
к пропитанию, а потому решило: всякого иностранца, не имеющего при себе ста франков и паспорта, отправлять на границу ближайшего государства по его выбору… Наводить же разные справки, да делать себе неприятности, оно не желает… А потому я тебя арестую… Сколько у тебя денег?
— Да, когда я сказал ей, что вы меня зовете и что не лучше ли позвать вас
к ней, она отвечала: «пожалуй», — и вслед за тем Форов рассказал, что Лариса
приехала вечером, выбрала себе эту гадкую гостиницу сама, прислала за ним полового и просила его немедленно же, сегодня вечером, известить о ее приезде
брата или Горданова.
— Скупой! Не люблю, — отвечал старик. — Издохнет, всё останется. Для кого копит? Два дома построил. Сад другой у
брата оттягал. Ведь тоже и по бумажным делам какая собака! Из других станиц
приезжают к нему бумаги писать. Как напишет, так как раз и выйдет. В самый раз сделает. Да кому копить-то? Всего один мальчишка да девка; замуж отдаст, никого не будет.
Из Петербурга
к нему
приехал его младший
брат, блестящий гвардейский офицер, флигель-адъютант, придворная особа.
Наконец, я должен теперь узнать, что
брат Михайло
приехал домой. На последней почте было от них письмо из Пскова уже, 11 октября они пустились в Петербург. В Пскове он виделся с князем Петром Вяземским, который тотчас
к нему [явился], лишь только узнал, что он там…
Вы удивляетесь, что Ивану Александровичу отказали
приехать в Тобольск, а я дивлюсь, что он просился. Надобно было просить ехать в виде золотоискателя. Я читал его письмо Орлову и ответ Орлова. Странно только то, что Орлов при свидании в Москве с Ив. Ал. сказал, чтоб он написал
к нему и потом ничего не сделал. Впрочем, все это в порядке вещей… [И. А. Фонвизин просил разрешения поехать в Тобольск для свидания с
братом.]